Тетрадка Сюзи

Обучение

История Тома и Гека

Американский писатель Альберт Пэйн работал над биографией Марка Твена. Он приходил к создателю «Тома Сойера» и «Геккельберри Финна» почти ежедневно, и старик рассказывал ему о прошедших днях. В тёплом, просторном фланелевом костюме в мягких домашних туфлях, Марк Твен шагал по веранде взад и вперёд, и говорил, говорил — без всякого порядка, о чём вздумается: то о недавнем прошлом, то о встречах с Брет Гартом и Бичер-Стоу, — то о лоцманах на реке Миссисипи, то о школьных годах и жизни в маленьком рабовладельческом городке Ганнибале.

Альберту Пэйну не легко было работать над биографией, потому что он никогда не знал, о чём сегодня будет рассказывать старик. «Автобиографию нельзя рассказывать подряд, — говорил Марк Твен. — Начинай, где придётся; колеси по своей жизни, как взбредёт на ум: говори только о том, что тебя интересует в эту минуту, и прекращай рассказ, как только эта тема перестанет тебя волновать».

Альберт Пэйн слушал и записывал, а перед ним всё время, то вперёд, то назад двигалась фигура в белой фланели; иногда рассказчик садился в кресло и, закурив, останавливал взгляд на далёкой зелёной полоске леса. Он сидел неподвржно, и только глаза, горящие под мохнатыми бровями, говорили о том, как много образов, событий и лиц встаёт в памяти старика.

– Расскажите, как написали вы Тома и Гека, – просил Альберт Пэйн. Он просил об этом не раз и однажды старик кивнул головой.

– Хорошо, – сказал он, – Я пороюсь в памяти, и завтра же расскажу вам о них. На другой день, когда Пэйн пришёл, он застал Марка Твена в необычном волнении. Беспокойно перебегали морщинки на лбу. Брови топорщились больше, чем всегда, и нервнее была походка. На столе лежали две книги — «Приключения Тома Сойера» и «Приключения Геккельберри Финна».

Марк Твен перехватил взгляд Альберта Пэйна.

– Поговорим, поговорим о мальчиках, — сказал он. — Видите, я даже разыскал тетрадку Сюзи.

Очень часто в рассказах старик возвращался к любимой дочери Сюзи, которая умерла десять лет назад.

– Я никогда не рассказывал вам об этой тетрадке? — спросил Марк Твен. — Вам, как биографу, обязательно нужно знать её. Когда Сюзи было тринадцать лет, она была стройной девчуркой с бронзовыми косичками, самой хлопотливой пчёлкой в нашем домашнем улье. И среди всех занятий и развлечений она потихоньку, из одной только любви ко мне, принялась писать мою биографию. Она писала тайком у себя в спальне и прятала от нас свои записки. Она прислушивалась к нашим разговорам с матерью и сама расспрашивала меня о прошлом, – а я и не подозревал, зачем ей это. Вот посмотрите, как начинается эта маленькая биография:

«Мы — очень счастливая семья. Мы — это папа, мама, Джен, Клара и я. Я буду писать про папу, и мне всегда хватит, о чём рассказывать, потому что он — очень удивительный человек. Каков папа с виду, — это описывали часто, но всегда совсем неправильно. У него красивые седые волосы, не слишком густые и не слишком длинные, — как раз такие, как надо; римский нос, который очень украшает черты его лица; добрые синие глаза и маленькие усы. Голова и профиль у него чудесной формы. Коротко говоря, он — исключительно красивый человек. Только зубы у него обыкновенные… Он всегда рассказывает самые замечательные истории. Мы с Кларой всегда любили сидеть на ручках его кресла и слушать, как он придумывает истории про картины, что висят на стене…»

Дальше Сюзи рассказывала о том, как папа любит кошек и какие смешные сочиняет для них имена. Какая чудесная книга «Принц и нищий». Какая милая походка у папы…

Читая эти страницы, Марк Твен улыбался счастливой улыбкой. Даже орфографические ошибки радовали его, — в неправильных оборотах, в описках он узнавал свою торопливую, ласковую, шуструю дочурку.

– Она меня видела насквозь и не давала мне спуску! — Старик поднял ясные смеющиеся глаза на Альберта Пэйна. — Как вам это нравится, а?

«Мы с Кларой уверены, что папа сыграл эту штуку с нашей бабушкой, когда она хотела его высечь, — ту штуку, про которую говорится в «Приключениях Тома Сойера»:

«Том, дай-ка сюда этот прут». Розга свистнула в воздухе. Опасность была неминуемая. «Ай! Гляньте-ка, тётя, назад!» Старушка испуганно повернулась на каблуках и подняла свои юбки, чтобы спастись от грозящей беды, а мальчишка пустился бежать, вскарабкался на высокий досчатый забор — и был таков!»

– Ведь так и есть! — сказал Марк Твен. — Клара и Сюзи не ошиблись в этом. Они угадали, что я рассказывал в «Томе Сойере» о собственных проделках. Я был озорным мальчуганом и доставлял моей матери немало хлопот. Но я думаю, что ей это нравилось. У нее не было никаких хлопот с братом моим Генри, который был двумя годами моложе меня. Мне кажется, его неизменное послушание, правдивость и добропорядочность утомляли бы её своей монотонностью, если б я не вносил разнообразия своим озорством. Генри — это Сид в «Томе Сойере». Но Генри был гораздо тоньше и умнее Сида. Это Генри обратил внимание моей матери, что нитка, которою она зашила мне ворот рубашки, чтобы я не купался, изменяла свой цвет. Я был наказан, но зато и досталось же от меня Генри! Ему доставалось частенько за такие дела вперёд авансом. А эту историю вы помните?

«Тётка ушла на кухню, и Сид тотчас же потянулся к сахарнице, как бы издеваясь над Томом. Это было прямо нестерпимо! Но сахарница выскользнула у Сида из пальцев, упала на пол и разбилась. Том был в восторге, в таком восторге, что удержал свой язык и даже не вскрикнул от радости. Он решил не говорить ни слова, даже когда войдёт тетка, а сидеть тихо и смирно, пока она не спросит, кто это сделал. И тогда он расскажет всё, и весело ему будет глядеть, как она расправится со своим примерным любимчиком…»

Марк Твен отложил в сторону «Тома Сойера». Теперь, через шестьдесят лет, старик помнил все подробности этого ужасного дня, точно вот только вчера Генри разбил эту сахарницу.

– Генри никогда не крал сахару, — сказал он. — Он брал его открыто, и мать знала, что он не возьмёт сахару в её отсутствие. Но во мне — во мне она не была уверена. Вернее, она была уверена в том, что я возьму. И вот однажды Генри брал сахар, когда её не было в комнате, и разбил её любимую старинную сахарницу. Я обещал ему, что расскажу, когда мать придёт, но это его нисколько не смутило. Мать пришла и онемела на мгновенье при виде осколков, лежащих на полу. Я молчал, чтобы усилить эффект. Я ждал, — вот сейчас она опросит: «Кто это сделал?» Но я ошибся в расчёте.

Она ничего не стала спрашивать. Очнувшись от оцепенения, она сразу стукнула меня напёрстком по голове так, что боль пронизала меня до самых пят. Я думал, она горько раскается, когда узнает, что это не я, это Генри, но она сказала без всякого волнения: «Не беда. Это будет тебе за какие-нибудь проделки, про которые я ещё не знаю»…

Старый писатель забыл о своём собеседнике. Перед ним проходили картины детства. Маленький городок Ганнибал, дремлющий на солнце. Великолепная Миссисипи, в милю шириной, плоты и лодки. Густой лес на том берегу. И эта пещера, бесконечный лабиринт подземных галерей, зал, переход…

– Она ведь ее выдумана мной, — обернулся Марк Твен к своему другу. — Сколько раз отправлялся я туда, в эту пещеру, ловить летучих мышей! Мать моя — это её я изобразил в «Томе Сойере» под именем тетушки Полли, — она никак не могла привыкнуть к этим славным, шелковистым зверькам.

Я говорил: «У меня подарок для тебя в кармане». По своей доверчивости она запускала руку в карман моей куртки и тотчас в испуге выдергивала её. Так мне и не удалось научить её любить летучих мышей. В этой пещере очень легко было заблудиться.

И я действительно заблудился в ней однажды с моей повелительницей, Бекки Течер. Последняя свечка у нас догорала, когда вдали показались факелы людей, что отправились нас искать.

Только по правде эту девочку звали не Бекки Течер, её звали Лаура Хоукинс… Она жила в доме напротив, дом был новый, там вволю было кирпичей и обрезков досок. Мы с ней строили из этих досок домики, играли «в хозяйство».

– А индеец Джо? — спросил Пэйн своего старого друга.

– Индеец Джо — это тоже чистая правда, — отвечал Марк Твен. — Он действительно заблудился в пещере, и умер бы там с голоду, если б не летучие мыши, которыми он питался. А летучих мышей там было мириады. В «Томе Сойере» я уморил его до смерти, потому что так нужно было в повести, чтобы было интересней. На самом же деле он остался жив.

И клады мы там искали с закадычным моим другом Томом Бленкеншипом, сыном местного пьяницы. Том Бленкеншип — это Геккельберри Финн. Я совершенно точно описал его в книге: «Геккельберри одевался в обноски с плеча взрослых людей; одежда его во всякое время года цвела разноцветными пятнами и висела лохмотьями… В хорошую погоду он ночевал на ступенях чужого крыльца, а в дождливую — в пустых бочках.

6754

Ему не надо было ходить ни в школу, ни в церковь, ему некого было слушаться, над ним не было господина. Он мог удить рыбу или купаться, когда и где ему было угодно, и сидеть в воде, сколько ему заблагорассудится. Никто не запрещал ему драться… Ему не надо было ни мыться, ни надевать чистое платье, а ругаться он умел удивительно. Словом, он обладал всеми радостями, которые делают жизнь прекрасной…»

Это — правдивый, неприкрашенный портрет моего друга, Тома Бленкеншипа. Бленкеншипы добывали себе пропитание охотой и рыбной ловлей и жили в лачуге из древесной коры, под деревом; позже они перебрались в старый, заброшенный амбар. Говорят, он жив и сейчас, Том Бленкеншип; я слышал, что он стал мировым судьёй в каком-то городишке, в штате Монтана, и слывёт там добропорядочным, уважаемым человеком.

Никогда не забуду, как он пришёл однажды и рассказал, что отправляется искать клад. Ему приснилось, где этот клад зарыт, и он обещал, что поделится со мной и Джоном Бриггсом, если мы поможем ему открыть сокровище. Мы крепко верили в сны; запаслись лопатами и киркой, и копали, копали. А Том сидел под деревом и командовал… На следующий день мы принесли с собой два железных прута, и втыкали и вбивали их в землю, пока они не упрутся во что-нибудь твёрдое; тогда мы снова начинали рыть, но так и не нашли клада…

Старик разошёлся, и Альберту Пэйну не приходилось задавать ему вопросы, не приходилось подзадоривать его. Он рассказывал случай за случаем, так живо и ярко, как умел он один. Он вспомнил школу в Ганнибале, – точно такую школу, какую описал в «Томе Сойере». Совсем маленьким он ещё был, когда учительница, мисс Хорр, сказала ему: «Ты опять вертишься? Сходи, принеси прут, я тебя накажу».

Он вышел на улицу и стал искать розгу. Все леса Миссури были перед ним; но даже самый тонкий прут казался ему страшным. Перед каким-то домом лежали стружки, — тонкие сосновые стружки. И мальчика вдруг осенило. Он схватил завитую, лёгкую стружку и принёс её строгой учительнице.

«Сэмюэль Ленгхорс Клеменс! — грозно сказала она ему, — потому что это было его настоящее имя. — Мне стыдно за тебя! Джимми Данлен, принеси настоящую розгу!» И Джимми пошёл, и принёс “настоящую” розгу, и эта розга навсегда отбила у маленького Сэма любовь к школе…

Потом он подрос, и какая чудесная дружба завелась у него с Джоном Бриггсом, — тем самым, с которым искал он клад, и с Биллем Боуэном, который впоследствии стал лоцманом.

Они вместе ловили рыбу, вместе плавали по Миссисипи. Они забирались на гору и скатывали вниз на дорогу камни, чтобы пугать прохожих. Однажды они подрыли огромный камень, целую скалу, величиной в омнибус. По дороге ехал негр в повозке. Камень медленно сдвинулся с места. И вдруг эта глыба свернула и, в облаке пыли, как живая, запрыгала прямо к повозке!

Мальчики оцепенели от ужаса. Камень словно гнался за несчастным возницей. Камень нёсся скачками, всё быстрей и быстрей. Сэмюэль Клеменс зажмурил уже глаза, чтобы не видеть катастрофы. Но чудесный случай предотвратил несчастье: ударившись о край дороги, огромная глыба подпрыгнула и пронеслась как раз над повозкой, не задев ни возницы, ни лошадей. Камень пролежал на этом месте сорок лет. А мальчики — они никогда больше не развлекались опасной забавой…

Летние месяцы маленький Сэм проводил, обычно на ферме у дяди. Как ясно он помнил эту ферму, и каждое дерево в саду, и каждую курицу в курятнике! Таинственный сумрак густых лесов, перестукивание дятлов вдали, осеннюю, багряную и золотую листву дубов и клёнов; и частую дробь по крыше, и чудесные вечера на кухне, в гостях у ласкового негра, дядюшки Даниэля; и сказки, которые рассказывал дядюшка Даниэль, — чудесные сказки про храброго Братца Кролика, про Мистера Сверчка и про медвежонка, который няньчил маленьких крокодилов…

– Этого дядюшку Даниэля я назвал в книге «Джимом», и увёз на плоте вниз по Миссисипи. Его доброе чёрное лицо я люблю и сейчас, как любил шестьдесят лет назад…

Опять зашелестели страницы книги и Марк Твен стал читать:

«- Но каким образом ты попал сюда, Джим?
Он смущённо взглянул на меня, и не отвечал ни слова.
Через минуту он сказал:
– Джим лучше промолчит.
– Отчего, Джим?
– Джим знает почему. Ты не выдашь старого Джима, Гек, никогда не выдашь?
– Провались я на этом месте, если я выдам тебя, Джим!
– Джим тебе верит, старый Джим верит тебе! Гек, Джим…. бедный, старый Джим убежал.
– Джим!!!»

Марк Твен закрыл книгу.

– А история о том, как мальчики прятали Джима, — это тоже правда? — спросил писателя его собеседник.
– Да, и это правда. У Гека Финна, — я хотел сказать, у Тома Бленкеншипа был брат по имени Бен. Однажды Бен отправился на рыбную ловлю и посреди болота набрёл на негра-раба, который убежал от своего хозяина. В те времена считалось преступлением скрыть беглого негра. К тому же за поимку беглеца назначена была награда в пятьдесят долларов — огромное богатство для оборвыша, каким был Бен Бленкеншип. Но Бен не соблазнился наградой. Он не выдал бедного негра и всё лето укрывал его на болоте.

Негр ловил рыбу, а Бен приносил ему хлеба, и всё, что только мог раздобыть. Но понемногу история вышла наружу. Какие-то дровосеки погнались за беглецом и загнали его в трясину. Там он и утонул несчастный… Через несколько дней мы нашли его там — я, Джон Бриггс и Боуэн. Мы испугались мертвеца и кинулись бежать…

Марк Твен насупил седые, мохнатые брови. В своей книге он рассказал об этом эпизоде иначе. В книге он избавил от смерти несчастного негра и освободил его от цепей. И Том подарил Джиму сорок долларов, и Джим ужасно обрадовался. И всё кончилось хорошо, — потому что Марк Твен в своих книгах не любил и не хотел говорить тяжёлом и грустном. И даже сейчас он только на минуту нахмурился, вспомнив страшное впечатление детства. Альберт Пэйн не успел ещё записать этот эпизод, как вдруг услышал тихий, заразительный смех старика.

– Нет, ничего, просто так, — сказал он, подмигивая своему биографу. — Просто я вспомнил, как Гек, то-есть Том Бленкеншип, продавал шкуру енота. В лавке старого Сельмса за шкуру платили десять центов. Но нам этого было мало. Окно в лавке было открыто, и тут же у окна лежала куча мехов. Гек, то-есть Том, вышел в дверь и продал Сельмсу своего енота за десять центов. Сельмс швырнул шкурку на кучу. Через часок Том вернулся, подполз к окну и стащил свою шкурку с кучи, и продал ее Сельмсу еще раз.

Так делал он несколько раз. Вдруг приказчик Сельмса и говорит:

– Что за странная штука! Весь день этот мальчишка продаёт нам енотов.

Сельмс посмотрел на свою кучу: там были всякие шкурки, но енот — только один, — тот, которого он только что купил…

Тут Марк Твен рассмеялся так звонко, как умеют смеяться только очень хорошие люди. Но больше он ничего не рассказывал в этот день про Тома и Гека. Он снова стал перелистывать тетрадку Сюзи, и ему опять попалась на глаза фраза:

«Мы с Кларой всегда любили сидеть на ручках его кресла и слушать, как он придумывает истории про картины, что висят на стене.»

– Это была трудная задача, — сказал Марк Твен. — У меня в комнате над камином висели три картины – голова кошки, потом – красивая девушка, по имени Эммелина, и холст с изображением «Юной Медузы». Я должен был по первому требованию придумать рассказ, каждый раз новый. И непременно должен был начать с кошки, а кончить Эммелиной. А слушатели у меня были очень, очень требовательные…

Всё дальше и дальше уводили воспоминания старого писателя. Из стройной девчурки с бронзовыми косичками Сюзи превратилась в милую маленькую крошку. Ей только шесть лет, и каждую ночь ей снится страшный сон: её съедает огромный злой медведь. И Сюзи расплакалась однажды:

«Это нечестно. Почему всегда он меня ест, а я его ни разу.»

Летние месяцы Сюзи проводила на ферме возле Нью-Йорка, где она родилась.

– Они ведь ровесники, мой «Том Сойер» и Сюзи, — разве я не говорил вам? — сказал Марк Твен, положив сухую, горячую руку на плечо Альберту Пэйну. — Ведь Сюзи родилась в тот год, когда я писал «Тома». Ни одну книгу не писал я так легко — по сорок, по пятьдесят страниц в день. Да, это был самый счастливый год в моей жизни…

Старик задумался и долго сидел молча, глядя на далёкий лес. Альберт Пзйн встал и тихонько спустился с веранды. Он ещё раз обернулся перед уходом. Марк Твен продолжал сидеть неподвижно, откинув назад седую голову, — очень красивую голову — в этом права была Сюзи.

5654

Оцените статью
Растём вместе
Добавить комментарий